Week 5: тексты

Всю неделю вела тайминг по книге Гранина (о Любищеве) и успела сделать большой кусок двух проектов, а фоном слушала Познера, Гордона, «Школу злословия», потому и выборка за эту неделю вышла весьма однородная (Тимофеевский, Толстая, Меглинская). В то же время продолжаю думать над своей целью на ближайшие, ну скажем, 30 лет (она едва умещается в этот временной промежуток, увы), собирать материалы по истории России 90-х и писать небольшие рассказы.

О масштабе личности

— Татьяна Толстая в старом интервью polit.ru

Только очень сильные личности могут ставить себе другие цели, и у них тогда mission есть. То есть им не важно, во что они одеты, какая у них жена – да провались она. Они думают о каких-то глобальных вещах: о бессмертии при жизни или, наоборот, о славе после смерти; основать университет, построить больницу, облагодетельствовать таланты – просто потому, что хочется беречь искусство, строить больницы, а не весь дом себе золотом облепить. Устраивать премии, конкурсы, музеи строить – да что угодно. Ведь наука, медицина, образование, искусство – все это страшно интересно.

— Гордон vs Собчак на Дожде

Я тут по повести отца поставил спектакль, называется «Снег». Там два персонажа, оба интеллигенты, и один ходит на Болотную, а другой не ходит. И тот, который не ходит, в порыве гнева говорит: да перестаньте уже, свобода не завоевывается и сверху не спускается. Она вырабатывается медленно, истово в каждом человеке пердячьим паром. Никто вам ее не даст, ни у кого вы ее не завоюете. И это процесс ежедневный и на всю жизнь.

— Альфред Кох, Петр Авен «Революция Гайдара»

Когда идет глубинная, из многовековых недр российской истории сложнейшая борьба дремучей стороны и стороны современной, как можно это все позиционировать в отношениях на персональном уровне? Не было возможности что-то предпринимать без такого Ельцина. Но рассматривать Ельцина как последнюю инстанцию при принятии решения «работать — не работать»…
Я работал не у Ельцина. Я работал по своей жизненной программе, по своей стратегии, со своим собственным взглядом на жизнь. И я не имел права реагировать на то, что между нами происходило, только по принципу, обидел он меня или не обидел. <…>
У меня есть такой образ, я его считаю точным и таким содержательным. Есть ситуации, когда выбор заключается не между спектрами возможностей, а когда он настолько ограничен, что действия сводятся к тому, что нельзя не делать.

О том, как рассказывать истории

Лена Ванина в фейсбуке

много лет назад я снимала сюжет про блокаду с историком никитой ломагиным по мотивам его книги “неизвестная блокада”, великая книга, если не читали, прочтите. никита проинтервьюировал десятки блокадников, которые рассказали ему удивительные вещи. мы ездили к ним же. особенно хорошо помню одного старика. интервью длилось три часа. полтора из них старик в орденах сидел с идеально ровной спиной и говорил заученные фразы. напротив сидела его жена в нарядном платье. “великая страна”, “великая блокада”, “великая победа”. через полтора часа он сдался. попросил жену сделать всем чаю, а когда та вышла, расплакался. и стал рассказывать то, о чем говорить как бы нельзя: о голоде, о предательстве, смертях, плане сталина взорвать город, если войдут немцы. но потом главное - “мы так и не поняли, как об этом говорить. с нами до сих пор никто об этом не говорит” никто - это, конечно, не журналисты и историки. никто - это государство. которое патологически не умеет говорить о больном. об ошибках истории, о вине и о боли других людей. вот это и есть наша, мне кажется, главная беда: какая-то внутренняя немота, когда разговор не касается величия страны, а касается трагедии. “спасибо”, - которое я от того старика услышала было, может, одним из самых ценных в жизни.

— Александр Роднянский «Выходит продюсер»

Нельзя главным героем фильма делать послание про общество, тоталитаризм и свободу. Фильм — это история конкретных людей, и именно она призвана заставлять зрителей сострадать герою и ненавидеть его врагов.

— Уильям Зинсер в книге «Как писать хорошо» дает множество практических советов. Выпишу одно напоминание себе:

Вы всегда пишете в первую очередь для того, чтобы угодить себе самому, и если вы получаете удовольствие от своей работы, то его разделят с вами и читатели, для которых имеет смысл писать.

— Татьяна Толстая в статье «Любовь и море» о Show Don’t Tell

Чехов делает то возможное, что доступно писателю: он описывает состояние «до», и состояние «после» того, как кто-то словно бы постучал в дверь. Рассказ делится на две, почти одинаковые половины, зеркально отраженные одна в другой: юг-север, холод-тепло, пустота-полнота, неживое-живое, равнодушие-сердцебиение, нелюбовь-любовь. И в первой, и во второй половинах рассказа плачет в гостиничном номере женщина, а мужчина ест, дожидаясь, пока она закончит это делать. Но если в начале рассказа, до невидимой черты, в комнате присутствуют «скука», «раздражение», «уныние», «печаль», то в конце их место занимают «прощение», «сострадание», «искренность», «нежность», «любовь».
Этот невидимый переход, этот неслышный «стук в дверь», это посещение — одно из самых поразительных описаний того, как между нами, неразличимый внешним зрением, ходит ангел любви; одна из самых достоверных фотографий, на которой ничего не изображено, но все отчетливо видно.

— Интервью галериста Иры Меглинской, что-то близкое я хочу сделать в рамках [42mag.ru](42mag.ru).

Мне очень хочется исследовать с помощью фотографии – почему наш мир до сих пор стоит. Найти этих незаметных, не известных широкой публике героев. Меня как-­то спросили: о каких людях этот проект, я ответила – о людях, которых я лично не знаю, но которых искренне люблю. Мы вместе с фотографами ищем героев. А среди них – и рыбак с тихоокеанского сейнера, и медсестра, которая в свои 80 лет стоит за операционным столом, потому что молодые уезжают из заполярного поселка под Мурманском, и прораб с олимпийской стройки в Сочи, который последний в цепочке ответственности, но голова его полетит, если что. Люди, которые в наш век нанотехнологий и повального занятия торговлей продолжают заниматься обычными делами – растить и печь хлеб, переводить железнодорожные стрелки, добывать руду, создавать сложные машины, воспитывать детей, изобретать, лечить, учить, кормить. Потому что в России, как и в любой другой стране, кто-­то должен обязательно делать все это. Для всех нас.

— Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский «Из частной переписки». Меня эта история заинтересовала не только как пример хорошей прозы на основе какого-то бытового пустяка, но и как исторический очерк, и как повод дописать еще один личный рассказ. Один из этих Глобал ЮСА стоял рядом с нашим домом, и в моем детстве он занимает место персонального американского рая вместе с каналом Никелодеон и прочими радостями, появившимися в середине 90-х в нашей жизни на какой-то короткий, но значимый для меня период.

Нет, я не воюю с гламуром и не буду обличать дорогие магазины. Они здесь ни при чем. Да и заходил я туда от отчаяния, с безумной мыслью: а вдруг? Я понимал, что они не про чайники и не должны быть про них, они торгуют грандмарками, то бишь ценностями, мне совершенно безразличными, а кому-то необходимыми, и очень хорошо, и Бог с ними совсем. Я не про ценности, я про то, что в ларьках, в павильонах и переходах, где часы все — китайские, а бриллианты — мелкие, как сахарный песок. Это-то для кого, это зачем — в таком ядерном количестве, с таким карикатурным господством? Водку этим бриллиантом не закусишь, его даже сплюнуть толком невозможно. Ровно так же бессмысленны и продаваемые там трусы, носить их нельзя, их и не носят, они для другого предназначены. Они не для того, чтоб их много раз надевать, они для того, чтоб их единожды снять: ведь и трусы, и часы, и чулки, и духи, и бюстгальтеры, и бриллианты нужны на Страшном Суде полового акта — ассортимент исчерпан, больше ничего не требуется. Ну, еще можно все вспрыснуть коньяком, украсить гвоздикой, и это тоже щедро представлено в переходах. По сути, там торгуют сексуальными аксессуарами, и ничем другим.

Об актуальном

Александр Тимофеевский в фейсбуке

Про многодетную мать. Совершенно не в том дело, сколько у нее детей. Да хоть бы она была полностью бездетной. Никакой госизмены частное лицо совершить не в состоянии. Оно, может быть, и хочет, и рвется, и душой летит навстречу, но не имеет для этого технической возможности. Госизмена - только про лиц, владеющих доступом к гостайне и подписавших соответствующие бумаги. Все остальные вправе распространять любую информацию любым образом - кроме детской порнографии, клеветы и т.п. К и т.п. относится и гостайна. Получил к ней доступ, подписал бумагу, но продал Родину за фильдеперсовые чулки, тогда отвечай. Не было доступа, не ставил подписи, можешь пользоваться свободой слова в полной мере, иначе, про что нам рассказывает Конституция? «Каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом. Перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом». Статья 29, параграф 4. В УК, наверное, записано по другому, думцы постарались, но Конституция — закон прямого действия. И по нему: procul este profani — прочь, непосвященные, здесь свято место преступления.

 
26
Kudos
 
26
Kudos

Now read this

Просто продолжай

Поймала себя на частой ошибке — хочется легких путей. Чтобы сразу получилось идеально, чтобы идея сразу была реализована отлично, чтобы клиентам сразу понравилось, чтобы привычка сразу приросла, чтобы каждый день был идеальным. Понимаю,... Continue →